Постмодернизм
по пунктам
Пять
вопросов, на которые мы будем отвечать
Сам
термин «постмодернизм» предполагает, что современность (пресловутый
«модерн») минула, и мы живем где-то «после» нее, но где, не совсем
ясно.
Если «сегодня» уже минуло, а «завтра» еще не наступило, то человеческая
культура оказывается в каком-то безвременье, в определенном «провале».
В «провале» жить не слишком удобно. Но безвременье не может продолжаться
долго.
И оно кончится тем скорее, чем скорее мы сами нащупаем выходы
из него. Первый шаг тут – понять, из «чего» все-таки нужно нащупывать
эти выходы. То есть
сначала необходимо договориться о терминах.
Пока же мы имеем дело с сущей неразберихой.
Для одних постмодернизм знаменует собой целую эпоху со своей идеологией,
формирующей определенный образ жизни, для других – он лишь одно
из направлений в искусстве. Кто-то вслед за Умберто Эко утверждает,
что «у каждой эпохи есть свой постмодернизм», а кто-то связывает
его исключительно с современностью, считая порождением техногенной
цивилизации. Постмодернизм характеризуют и как старческий маразм
европейской культуры, и как начало нового витка человеческой цивилизации.
О том, насколько возможно серьезно говорить на языке постмодерна
о каких-либо истинах, также существуют разные мнения.
Но, как говорил незабвенный Веничка: «Довольно слез. Я если захочу
понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости…» Последнее
сравнение пусть вас не шокирует – в сущности, всякая постмодернистская
голова слеплена
по образу и подобию именно этого дома.
Попробуем навести в нем порядок. И если не разрешить, то хотя
бы обсудить все перечисленные недоумения по пунктам. Итак…
постмодернизм
Бермудский
треугольник культуры
Постмодерн – красная тряпка
для быков культурного фронта
Загадочное
явление современного искусства? Стиль? Идеология? Образ жизни?
Кинокритик Татьяна Иенсен утверждает, что постмодернизм окончательно
узаконил порок и стер грань между искусством и кичем.
Поэт и публицист Алексей Сагань видит в постмодернистском движении
не общность художников, а происки одиночек.
Олеся Николаева, христианский писатель, считает, что церковь и
постмодернизм суть вещи несовместные.
Диакон Михаил Першин не согласен со всеми ними: сейчас, говорит
он, уже не критикуют произведение за несоответствие традиции,
и если в мир приходит новое,
у него есть все шансы на успех.
Максим Большаков, молодой сотрудник ЛГО, задает наивные вопросы
Максим
Большаков: Игра со смыслами, знакомые сюжеты на новый лад, совмещение
несовместимого… Низко о высоком, высоко о низком… Не кажется ли
вам, что нечто подобное мы учили про все переломные эпохи? Постмодернизм
возникает там, где есть: набор хрестоматийных текстов – это раз,
и второе – некоторая культурная исчерпанность (когда в рамках
традиции сказать новое почти невозможно). Приведу пример из поздней
античности. Вот Лукиан Самосатский, по всем признакам – типичный
постмодернист: перевирает старые мифы, переворачивает сюжеты и
в результате – создает свой «сатирический диалог». В совсем уж
поздней античности появляется весьма своеобразный жанр так называемого
центона. Из строк известных поэтов, которые все мало-мальски образованные
люди знают наизусть, составляются новые стихотворения. Получается
вполне постмодернистская «игра смыслами». А богословские комментарии
на греческую любовную литературу? Чем не постмодернизм? Представьте
себе, что современные богословы сочиняют глоссы к дамским романам?
Единственный прецедент – искуснейшее богословское толкование диакона
Андрея Кураева на архипопсовейший фильм «Титаник».
Алексей
Сагань: Ну, Вы перегибаете палку. Так называемый постмодернизм
стилем назвать вообще трудно. Игра на аллюзиях и тому подобные
фокусы – это еще не стиль. В постмодернистском движении мы видим
только происки одиночек. А одиночка стиля не создает, стиль создается
общностью художников. Есть школа – есть стиль. Нет школы – нет
стиля.
Татьяна Иенсен: Даже Умберто Эко, который считается родоначальником
литературы постмодернизма, школы-то не создал. И при всем желании
вы не найдете общих стилевых черт у тех, кто причисляет себя к
постмодернистам. Что объединяет, например,
«Очередь» Владимира Сорокина с «Хазарским словарем» Милорада Павича?
В кино тоже не сложилось видимого постмодернистского стиля. Питер
Гринуэй, признанный главным выразителем «нового сознания кинематоргафа»,
Ларс фон Триер, братья Коэны и даже Квентин Тарантино – все они
считаются постмодернистами. Между тем найти хоть какие-то стилевые
переклички между «Книгой Просперо» Гринуэя, «Криминальным чтивом»
Тарантино и «Танцующей в темноте» Триера – невозможно.
Максим
Большаков: Что ж, постмодернизма, по-Вашему, не существует?
Татьяна
Иенсен: Почему же! Существует. Постмодернизм – особый тип современного
сознания, где все уравнивается, все равнозначно: Евангелие и Махабхарата,
мифические сказания племен острова Фиджи и притчи Достоевского.
Все одновременно и варится в общем котле. Этакое «ничто, выдаваемое
за нечто». Игра сущностями, коллаж, компиляция, стирание грани
между искусством и кичем.
Максим
Большаков: Почему таковое нельзя назвать стилем?
Алексей
Сагань: Представьте себе, что Вам нужно соорудить…
ну, например, стул. Где Вы этим займетесь? В мастерской? Или в
чистом поле, где без инструментов приметесь лепить «нечто»? Так
вот, работая «в стиле», художник создает произведение искусства,
как бы находясь в мастерской. А ситуация бесстилья – это «чисто
поле». Стиль ощутим, и бесстилье тоже. Последнее – дискомфорт
для художника.
Максим
Большаков: А если это особая художественная установка?
Алексей
Сагань: Скорее, это особая художественная беда.
Михаил Першин: Ну, уж позвольте не согласиться. Разве Вы не знакомы
с авторами, множеством авторов, которые отказываются от привычных
рамок, жанров, стилей?! И культура от этого только приобретает!
Василий Розанов когда-то писал: «Я пытаюсь победить литературу,
выйти из системы подходов, придуманных ситуаций и описать жизнь
души. А в душе моей замечательно сочетаются и херувимские, и вполне
обыденные мысли».
Мое мнение: время постмодерна – время зрелой культуры.
И не так уж плохо, что мы подошли к пределам жанрового искусства.
Сейчас уже не критикуют произведение за несоответствие традиции.
На практике это означает следующее: если в мир приходит
новое, у него есть все шансы на успех.
В пример приведу живопись Елены Черкасовой. Чем интересно творчество
этой художницы? Она экспериментирует, подмечает
какие-то необычные стороны вещей и пишет в системе примитива.
Причем пишет совершенно неожиданно. Внутри ее мастерской
рождаются удивительные вещи, насыщенные глубоким смыслом. Скажем,
картина Черкасовой «Спасение твари» – это Христос,
к которому устремляется всякого рода живность: птицы, рыбы, звери.
Я бы обратил внимание на одну особенность постмодернизма. Текст
существует сам по себе, безотносительно к автору. Все хорошее,
что написали, допустим, античные писатели, – это наши тексты.
Потом, позже, христианская культура, опираясь на этот мощный базис,
смогла выстроить и философию, и богословие.
Алексей
Сагань: Как бы там не было, Розанов – это эпизод,
а Пушкин – это на века. Вы говорите: «Время зрелой культуры».
Зрелость – это расцвет, это здоровье и сила…
Максим
Большаков: А может, постмодернизм – вовсе не зрелость, а уже старость
нашей культуры?
Алексей
Сагань: Знаете, старость тоже бывает разной. Бывает благородной,
а бывает маразматической. Ну, хранится в старческой голове много
событий, и что из того? Если эта голова нормально переварить ничего
не умеет, – какой из нее прок? Я думаю, все-таки луч-ше не мараз-мы
создавать, а ориентироваться на вершины мысли.
Максим
Большаков: А вдруг вершины уже достигнуты? Написано так много
книг, в рамках традиционных форм сложно не повториться. Если сегодня
появятся писатели уровня Льва Толстого и Достоевского, и будут
писать, как писали Толстой и Достоевский, будет ли это востребовано?
Ибо подобное – было. Постмодернизм прибегает к своим фокусам,
чтобы заинтересовать пресыщенного читателя!
Олеся
Николаева: Вот Вы утверждаете, что постмодернизм – это такое спонтанно
возникающее на протяжении истории культурное явление, спровоцированное
омертвлением использованных форм…
Максим
Большаков: Я не утверждаю, я только спрашиваю.
Олеся
Николаева: Я, признаться, тоже когда-то так считала.
Но тогда в постмодернисты можно записать абсолютно всех – без
исключения – самобытных авторов. И всю классику, причем не только
европейскую, но и русскую. Бывало, и мои стихи трактовали по этому
штату. На самом деле литература постоянно обновляется, и плох
тот писатель, который не может преодолеть породившую его школу,
не создает своего. Но постмодернизм – это нечто иное. Явление,
возникшее в конкретно-исторический момент. Характеризующее наступающую
(или наступившую) эпоху. Ее можно было бы назвать постхристианской
(а лучше – контрхристианской). Поскольку христианство богато идеологией,
то постмодерн, ведя с ним тотальную борьбу, тоже несет идеологию.
Я обо всем этом писала в своей книге «Православие и свобода».
(Обращается к Максиму Большакову) Хороший писатель – это не тот,
кто пишет, «как Толстой и Достоевский». В творчестве гениального
поэта – скажем, Осипа Мандельштама – вдруг угадывается то колорит
Иннокентия Анненского, то музыка Федора Тютчева. Вот говорят,
что Татьяна Толстая – постмодернистка. Совершенно нет! Ее рассказы
вполне реалистичны, а «Кысь» укладывается в жанр антиутопии. Так
же и Борис Акунин – никакой не постмодернист, а крепкий детективист,
легкое перо беллетриста. Боюсь, что и мой новый роман «Мене, текел,
фарес» тоже зачислят куда-
нибудь не туда…
Михаил
Першин: А мне показалось, что Ваша книга вполне в духе постмодернизма.
Почему как постмодернизм – так обязательно плохо?
Олеся
Николаева: Никогда не соглашусь, чтобы меня считали постмодернисткой!
Тут уж что-нибудь одно – или христианский писатель, или постмодернист.
Михаил
Першин: А разве христианский писатель не может быть экстравагантным?
Олеся
Николаева: Может. Вспомним хотя бы гоголевский «Нос». Он даже
может быть эксцентричным, каким часто бывал Достоевский. Христианский
писатель, открою Вам тайну, не тот, кто все время бубнит что-то
назидательное и грозит вам указательным пальцем.
Михаил
Першин: Я так и думал.
Татьяна
Иенсен: Настоящий художник, постмодернист он или традиционалист,
достигает высот и глубин понимания души человеческой. И криком
безысходности иногда можно скорее обратить человека к вере, чем
благостным, елейным нравоучением. Однако дело в мере. Чего стоит
хваленый фильм Киры Муратовой «Три истории», где в третьей части
шестилетняя девочка сначала обнажается перед зеркалом, надевая
на себя бусики, а потом подкладывает мышьяк дедушке Табакову,
чтобы тот не мешал ей пойти погулять?
И все это вызывает чудовищный восторг критики, фильм получает
массу престижных премий!
Михаил
Першин: Но ведь этот фильм вызывает у Вас негативную реакцию не
оттого, что он не умещается в привычную систему жанров.
Татьяна
Иенсен: Постмодернизм сегодня позволяет себе тотально все. Например,
знаменитый французский певец Алик Гинзбург снял фильм о том, как
отец живет со своей 14-летней дочерью.
В главных ролях снялся сам и снял свою дочь…
Михаил
Першин: Вот видите – опять стилевые черты Вас интересуют меньше
всего. Дело в нравственном аспекте.
Татьяна
Иенсен: …Почти в это же время выходит фильм Абеля Феррары «Плохой
лейтенант», наполненный острой жалостью к падшему современному
человеку. Плохой лейтенант – его играет Харви Кейтль – дошел,
кажется, до последнего предела: колется, играет на скачках, берет
взятки, глумится над задержанными, предается извращенному сексу.
И вдруг – сталкивается со случаем изнасилования пожилой монахини
прямо на алтаре двумя латиноамериканскими подростками. Она знает,
кто они, где живут, но не выдает их, потому что жалеет. И герой
пытается понять, почему она так поступила.
В конце концов, – видимо, для этого надо дойти до дна, – он падает
на колени и ползет через всю церковь к распятию. В эту минуту
он
верит, что раз простая женщина могла такое святотатство простить,
то Бог может простить и его. В этот же день «плохого лейтенанта»
убивают. Господь взял его в наивысший момент жизни. Приняв раскаяние,
Бог смилостивился. Это к вопросу неоднозначной оценки постмодернизма.
За два года до своей смерти Пабло Пикассо писал: «Богачи требуют
от меня нового, оригинального, скандального. И я, начиная
с кубизма, развлекал этих господ несуразностями, и чем меньше
они это понимали, тем больше у меня было славы и денег». Пикассо
беспощаден в приговоре самому себе, хотя нельзя сказать, что он
только развлекал богатых господ. Постмодернизм – это диагноз.
Максим
Большаков: Диагноз? Тогда какие клинические показания он дает
нашему обществу?
Олеся
Николаева: Вместо абсолютной истины предлагается некоторая множественность
относительных истин, якобы «не отрицающих друг друга». Но для
того, чтобы эти «истины» могли ужиться рядом, необходимо произвести
ампутационные операции и вырезать смысл, в противном случае «истины»
начнут противоречить одна другой. Постмодернизм противопоставляет
любому другому стилю эклектику и принципиально игровое, ироническое
отношение к миру, к духовным и культурным ценностям. Характерен
и взгляд постмодернизма на человеческую личность – образ и подобие
Божие подменяется социальной маской. Мир вещей в этой системе
также приобретает знаковый характер – человек оказывается вписан
в концепт наступившей эпохи: «Ты есть то, что ты имеешь». С христианской
же точки зрения верен противоположный тезис: «Ты имеешь то, что
ты есть сам». Из святоотеческой литературы нам известно: лукавый,
чтобы обольстить человека, искажает в нем чувство реальности и
выдает мнимое за достоверное. Вот и диагноз.
Максим
Большаков: Я слушаю вас и понимаю, что постмодернизм сейчас –
некоторая мифологема, явление, до конца не понятое, но всеми ощущаемое.
Довольно много деятелей культуры считаются или считают себя постмодернистами.
Они выражают разные идеи.
Владимир Сорокин, например, возвещает, что литература – это духовно-эстетический
наркотик для читателя и отражение извращенной души писателя. Учиться
же, по его мнению, надо у людей, которые книг не пишут, у аскетов,
живущих в монастырях. Такая довольно любопытная смесь толстовства
и неоромантизма. Виктор Пелевин проповедует весьма оригинальный
«солипсизм», близкий учению буддизма или, даже, адвайта-веданты.
Кстати, его «Generation “П”» едва ли не лучшая книга против устоев
общества потребления и рекламы. У Акунина (его тоже охотно относят
к постмодернистам) – из-за строчек проглядывает кондовый либерализм.
Татьяна Толстая иногда выражает, как мне кажется, вполне здравые
взгляды на культуру, государство, русскую интеллигенцию, на перспективы
современной цивилизации. Тем не менее отрицать некую общность
писателей-постмодернистов также невозможно. Согласитесь, что упоминание
Владимира Сорокина в одном ряду с Василием Беловым и Валентином
Распутиным было бы довольно странным, а с Татьяной Толстой – вполне
уместным. Кстати, большинство моих друзей (да и я сам) воспринимают
постмодернизм как современную литературу, которую нескучно читать.
Где есть неожиданные повороты мысли, культурные
аллюзии. Пусть даже с извращенным сексом и трупами, как у Сорокина.
Татьяна
Иенсен: Что значит «пусть»?!! Мы ни при каких обстоятельствах
не должны доходить до всеядности и неразборчивости! Постмодернизм
окончательно узаконил порок! А вы его тут эстетизируете!
Алексей
Сагань: Так вместо стула получается кривая табуретка…
Татьяна
Иенсен: Это диагноз без надежды на излечение.
Максим
Большаков: Я только хотел говорить
на языке, адекватном постмодернистскому…
Олеся
Николаева: Не надо! Давайте лучше говорить на языке культуры.
Максим
Большаков: Это как?
Олеся
Николаева: Язык культуры – это язык творчества, любви и свободы.
Каждый подлинный писатель знает: чем достовернее он описывает
событие, тем невероятнее оно оказывается под его пером…
Максим
Большаков: Но я ведь не подлинный писатель, я только читатель.
На мне не такая ответственность.
