Ольга
Гертман
ХАОДИССЕЯ
Постмодерн в зеркале
Интернета
Постмодерн
и Интернет неразлучны. Существует даже мнение, что постмодернизм
и есть не что иное, как состояние и мировосприятие информационного
общества, которое, в свою очередь, определено в основных своих
чертах и чуть ли не создано Интернетом.
Попытаемся разобраться, так ли это
Зеркало
для постмодернизма?
Связь постмодернизма и Интернета очевидна: как вместилище текстов,
Всемирная Паутина коренным образом меняет способ построения текстового
пространства, а с ним и самое природу текста. Одномерных, однонаправленных
текстов с четким началом и однозначным концом больше, оказывается,
не существует. Вместо них теперь – один гигантский, без конца
и края, многомерный гипертекст, в который связаны все тексты –
бывшие, существующие, мыслимые, возможные и только имеющие возможность
возникнуть в будущем.
Язык html (Hypertext Markup Language), применяемый во Всемирной
Паутине, позволяет
моментально переходить от одного текста к другому и, таким образом,
в гипер)текстовой Вселенной распахивается бесконечное количество
новых измерений, ни одно из которых назвать главным, а тем более
– единственным, нет ну решительно никаких оснований. Из любой
точки такого пространства можно попасть в буквальном смысле куда
угодно и совершенно непредсказуемым образом.
В связи с этим окончилась, как говорят, целая эпоха жизни человечества,
известная под именем «эры Гутенберга». Это была эпоха господства
печатного станка, штампующего и тиражирующего линейные, однонаправленные,
конечные и однозначные тексты. Да-да, те самые, что, по уверениям
постмодернистов, отжили свое. Люди веками читали их от начала
к концу и на этом основании были уверены, что мир устроен точно
так же:
линейно выстроен, имеет логическую структуру и определенные границы.
Но вот пришел электронный гипертекст и возвестил им, что место
космоса теперь займет если уж и не полный хаос, то, во всяком
случае, «хаосмос» (это словечко изобрел Джеймс Джойс – задолго
до всякого Интернета). Таким образом, одиссея странников по прежнему
миру будто бы четко обозримых текстов плавно трансформируется
в – как это назвал один из ведущих теоретиков постмодернизма Жиль
Делез – «хаодиссею».
В Интернете видят зеркало, слепок и формирующий стимул постмодернистского
состояния умов. Резоны? Пожалуйста. Их не повторяет только ленивый.
У Интернета и постмодернизма невероятно много общего: и неисчерпаемая
множественность представленных в Сети позиций, и принципиальная
фрагментарность всего того, что там «плавает», и непрерывная изменчивость
сетевого содержимого, и обилие «как-бы-знаков», которые на самом
деле не отсылают ни к какой реальности, а разве что к другим знакам,
отсылающим, в свою очередь, к следующим знакам… Н-да, бесконечность.
И как будто копия постмодернистского мировосприятия.
Все, однако, гораздо сложнее.
История
любви
По сути, постмодернизм начался задолго до Интернета. И задолго
до того, как впервые заговорили об «информационном обществе».
Он начался тогда, когда стали подвергаться первым испытаниям на
прочность глобальные проекты модерна, а эти испытания следует
отсчитывать, по меньшей мере, с Ницше.
Впрочем, в некотором отношении постмодерн и Интернет действительно
начинались примерно в одно и то же время и даже в одном и том
же месте: в разных ареалах одного и того же западного, (пост)христианского
мира – правда, совершенно независимо друг от друга. В те самые
60-е годы, конец которых в Западной Европе означал начало конца
Современности, в Америке активно велись разработки проектов связи
информационных ресурсов между собой посредством технологии интерактивной
обработки данных. Эти разработки позже и легли в основу Всемирной
Паутины. Здесь даже некоторые даты совпадают: так, радикальный
независимый мыслитель Тед Нельсон в 1965 году уже обещал появление
гипертекста, а в «знаковом» 1968-м Дуглас Энгельбарт впервые продемонстрировал
свою онлайновую систему, включающую графический интерфейс и мышь.
Правда, до поры до времени – и довольно долго – все эти технологии
оставались достоянием исключительно профессионалов.
Когда в 1979-м году Лиотар писал «Состояние постмодерна», он не
занимался футурологией. Лиотар исследовал реальный феномен – постмодернизм
как мирочувствие был состоявшимся фактом, «жил и побеждал», но
об Интернете никто еще даже не подозревал. Он приобрел популярность
к середине 90-х, превращаясь действительно в явление современности.
В то же время рассуждения на тему «постсовременных процессов»
уже успели стать богатейшим собранием общих мест. Налицо явное
запаздывание.
Но именно в середине 90-х Интернет и постмодернизм наконец-то
встретились, понравились друг другу и опознали друг в друге единомышленников.
А теоретики и критики постмодернизма обнаружили в «виртуальной
реальности» черты типично «постсовременной» дезориентированности,
утраты перспектив, безусловных ценностей и чувства подлинности
всего происходящего.
Особое раздолье в этой ситуации было у критиков. Новейшим информационным
технологиям от них сильно досталось. Претензии сыпались одна за
другой. Указанные технологии, как утверждалось, размыли реальность.
Упростили то, что, по определению и заданию, просто обязано быть
сложным (мотивировка: чтобы душу воспитывало необходимостью усилия),
– например, коммуникацию между людьми разных стран и культур.
Внушили наплевательское отношение к ценностям. Лишили людей всяческого
пиетета перед недоступным. Погребли их под завалами информации,
которую никто не в силах переварить… И так далее.
Но вряд ли тут дело в Интернете. Не будь Интернета, постмодерну
– культурному состоя-нию со сложным происхождением и не менее
сложным устройством – хватило бы бумажных носителей информации.
У него бы и бумажная реальность точно так же рассыпалась перед
гла-зами. Да, собственно, так и было до 1990-х годов: и Автора,
и Субъекта, и самого Человека французские интеллектуалы-постструктуралисты
хоронили уже на рубеже 60–70-х, когда здоровенные ЭВМ еще и близко
не напоминали наши добрые домашние персональные компьютеры. Схема
проста: как глядишь, так и видишь.
Хаодиссей
вернется на свою Итаку
На самом деле Интернет ничуть не более интер- и гипертекстуален,
чем библиотека. Ее книги, между прочим, посредством ссылок и цитат
тоже неумолчно перекликаются друг с другом. Да, процесс путешествия
по ссылкам получается не столь быстрый, как в Интернете, но так
ли это существенно? То, что любой текст (любой!) связан с великим
множеством других текстов, было замечено еще в 1968 г. Роланом
Бартом в статье «Смерть автора». А словечко «интертекстуальность»
Юлия Кристева впервые произнесла в 1967 г. Что касается Всемирной
Сети, то она «всего лишь» делает эту гипертекстуальность более
наглядной.
Эта-то наглядность и шокировала – в силу своей непривычности.
Хотя, по большому счету, радикально нового в этом ничего как не
было, так и нет.
Более того. Хотя «гипертекстуальность» стала более очевидной и
осязаемой, линейность никуда не исчезла. У отдельных текстов,
как и во времена фараонов, есть начало и есть конец, сколько бы
мы ни говорили себе, что они условны. Человек по-прежнему читает
«линейно» и организует информацию иерархически, выделяя в ней
важное, менее важное и совсем неважное. Если ему требуется проследить
некую последовательность мыслей от (условно взятого) начала до
(условно же взятого) конца, то он и двинется вдоль этой последовательности,
отсекая все ненужное. В противном же случае задача окажется просто
невыполнимой. И всегда найдутся тексты, которые мы читать никогда
не возьмемся. Границы и на-правления здесь задаются, как и от
века, очень простыми вещами: человеческими задачами, возможностями
человеческого восприятия, внимания и памяти и, наконец, ограниченным
сроком человеческой жизни.
Конечно, человек не способен в одну и ту же секунду читать сразу
несколько книг. Но, кажется, читать одновременно два (тем паче
– больше) электронных текста тоже никому не удавалось.
Вы можете иметь на экране компьютера сколько угодно открытых текстов.
Но перед глазами все равно будет один – остальным же придется
ждать своего часа. Как если бы мы книгу отложили.
Не упраздняет Интернет и никаких границ: он только (с присущей
ему, опять-таки, наглядностью) показывает, где они проходят на
самом деле. А проходят они точно там же, где и при царице Савской,
– в сути вещей и в нас самих. Каждый из нас, сформированный «культурным
кодом» своей среды и своего в ней опыта, обладающий определенным
объемом знаний и известным умением ими пользоваться, чутко отреагирует
лишь на соразмерное ему. Остальное же безжалостно отодвинет. Что
толку в формальной возможности читать книги в библиотеке Йоханнесбурга,
если эти книги не попадают в круг наших интересов или интеллектуальных
потенций? То, что сложнее нас, по-прежнему останется сложным;
то, что нас превосходит, так и будет нас превосходить; то, что
нам чуждо, не станет своим.
Кроме всего прочего, у самого Интернета границы, как это ни удивительно,
тоже есть, и опре-делить их весьма просто. В нем есть отнюдь не
«все». В Интернете «плавают» тексты, которым по каким-то причинам
придали электронный вид. Представляете, какие гигантские массивы
жизни там отсутствуют?
Хаос прописан не в окружающем нас мире, не в Интернете, а там,
где, помнится, размещал разруху любимый герой «перестройки» профессор
Преображенский, – в головах. То же мы вправе сказать и о любой
иерархии.
Человек, во-первых, имеет жизненно важную потребность в иерархиях
и четких структурах. Во-вторых, он их себе создает сам. В третьих,
он потому только и может их создавать, что они объективны, что
они уже пред-существуют.
Интернет – не более чем достаточно удобный инструмент для добывания,
хранения и передачи информации.
Но ее, как и раньше, надо находить, выбирать, понимать, запоминать.
А еще – занимать по отношению к прочитанному собственную позицию
и,
в соответствии с этим, выстраивать собственные действия.
Основной урок Интернета парадоксален. Впрочем, это касается не
только Интернета, но и любого явления, которому в разные эпохи
случалось быть радикально новым. Их проникновение в человеческую
жизнь доказывает лишь одно – основополагающие структуры бытия
неизменны. Просто их приходится каждый раз заново открывать, попутно
отказывая в статусе существенного тому, что, считаясь таковым,
на самом деле было одним из его, существенного, временных обликов.
А финал Хаодиссеи, скорее всего, повторит финал гомеровской Одиссеи.
Хаодиссей наших дней, после долгих скитаний по виртуальным пространствам,
все-таки вернется на свою родную Итаку.
